Я продолжаю весело гнать. То есть излагать предысторию Гила и Чая. В этой главе в основном "картинки и разговоры", и она получилась довольно длинная. Но она нужна. Для дальнейшего развития событий.
Крупные капли дождя застучали по макушкам. Юноша надвинул капюшон, у Гила капюшона не было. Он натянул куртку на голову. Поскользнулся, но удержался на ногах. – Тьфу ты… Наступил прямо в гуано. Тут такие птички водятся… – Падальщики? Они все попрятались. – Значит, они умнее нас. В девяти шагах от входа в пещеру Гил остановился, поднял левую руку. – Мири, душа моя, покажись, не бойся. На его ладони заалел рисунок в виде ключа и цветка одновременно. Сердцевина цветка напоминала мордочку зверька, а лепестки – лапки и ушки. Живой ключ Мири не был оружием. В бой он не лез, чужих – стеснялся, закрывал мордочку лепестком и поспешно исчезал. Мири открывал всё (или почти всё) закрытое, но ужасно смущался – а вправе ли он отпереть чужую дверь? Первое время, взламывая замки, он телепатически спрашивал людей кругом: «Простите, я никому не мешаю?».. Не слишком подходящий помощник для бандита. Зато, в отличие от плети, которая читать дальшевынужденно подчинялась приказам, и то не всегда, Мири был искренне предан Озверелой Жути. Прежний хозяин пытался кормить малыша обычной солью, не давал ему спать, постоянно держа в овеществленной форме, и наконец отдал Гилу «поломанную морфовскую игрушку» за большую бутыль браги – «бери, парень, доламывай, он еще месяц прослужит, или на опыты сгодится». Гил не нагружал нового питомца работой, позволял спать сутками и откармливал «кристаллами слёз», пока у ключа не отросли вновь его пышные лепестки. За это время Мири из тупого и запуганного стал шустрым и способным обучаться. Гил предполагал, что он молодой, и надеялся, что питомец проживет долго. …Ощутив призыв хозяина, Мири засветился алым светом, и невидимая прежде дверь в скале медленно отворилась. Ливень решил поторопить людей и хлынул, как из ведра. Гил втащил спутника в пещеру. Мокрая одежда плотно облепила юношу, он стал занимать ощутимо меньше места. Один в один пушистый кот, брошенный в канаву. Пряди волос и повязка прилипли к лицу. – Считаешь себя умным, а от местных ливней ничего не предусмотрел. – Предусмотрел, – улыбнулся юноша, коснувшись поясной сумки. – Она непромокаемая. – Жаль, ты сам в ней не помещаешься, – буркнул Гил. «Простите», послышался в его мыслях испуганный голосок Мири. «Я копался слишком долго. Вы промокли». Гил мысленно ответил питомцу: «Ты не виноват. У тебя получилось быстрее, чем в прошлый раз». Живой ключ порозовел от радости. – Здесь кто-то маленький… – сказал слепой. – Такой славный. Мири тут же исчез, и стало темно. – Стесняется, – объяснил Гил. Он неплохо ориентировался в знакомом месте даже без света, а о слепом и говорить нечего. К тому же узкий проход так и шел вперед без развилок, и оставалось лишь продвигаться по нему вглубь горы. Но Гил заметил, что в этом коридоре стало светлее, чем обычно. Его спутник засветился изнутри. Нет, Гилу не померещилось – он действительно светился. Живой человек, наполненный бледным сиянием. – Ты что, решил побыть лампочкой на полставки? – Просто греюсь. Здесь не слишком-то жарко. Ходячее облако, подсвеченное луной. Ходячее, говорящее, независимое и вредное, так вернее. – Грейся быстрее. Я тебе скажу, когда отключить иллюминацию. – Впереди опасность? – Не-а, впереди гулбоки. Ну, отгрызут пол-лица, всего-то. – А я слышал, они нападают на человека, только если их сильно напугать. Гил вздохнул. Обидно, когда в твои страшилки не верят. – По правде, они тут довольно чахлые. Я делаю вид, будто боюсь их. Так, из вежливости. – Им приятно? – Наверное. Сейчас начнется каменный мост. Держи меня за руку и иди шаг в шаг за мной, он довольно узкий. А внизу – озеро. С гулбоками. Они старенькие, могут твоего падения и не пережить. Юноша тихонько хихикнул. Убрал посох за спину. И протянул Гилу здоровую руку. Гил медленно, осторожно повел его по каменному мосту, изогнувшемуся над черным озером ненадежной причудливой дугой. Казалось, воздух не проникает в ноздри, а тяжело и медленно проползает, забивая носоглотку. Внизу копошились гулбоки. Черные твари величиной с фокстерьера – крылатые, как летучие мыши, длиннолапые и суетливые, как мартышки – не обращали на людей никакого внимания. Одни сбивались в группы по двое-трое и галдели, не умолкая и не слушая друг друга – ни дать ни взять люди. Другие плавали и ныряли в поисках пищи. Третьи забирались на стены, цепляясь когтями за любую неровность, висели, слегка раскачиваясь, а потом планировали вниз – крылья гулбоков слабы и могут лишь замедлить падение. Четвертые на берегу, казалось, давятся ежами. На самом деле они промывали в воде игольчатые мешки, которые заменяли им зубы и отчасти – желудок. В иголках застревали тонкие переломанные кости. Скорее всего, не человеческие. Но Гил был рад, что его спутник этого не видит. На посторонний взгляд, гулбоки жили одной дружной семьей. Когда Гил впервые нашел в гнезде гулбока полусъеденные останки другого гулбока, его чуть не стошнило. А сейчас – ничего, привык. – Мост прошли, – сказал Гил, чуть не прибавив «слава богу». Он понятия не имел, как отнесутся гулбоки к непривычному человеку с непривычным запахом, к тому же – светящемуся, точно фонарик. Гулбоки стерпели. – Эй! Мост прошли, говорю! Или ты давно ни с кем за ручки не держался? Теплая рука выскользнула из ладони Гила. Юноша не улыбнулся в ответ на шутку. Его хорошее настроение исчезло, точно он вспомнил, что его ждут еще какие-то неприятности. Помимо прогулки у озера с гулбоками и ночевки в логове Озверелой Жути. – Прости. Задумался о своем… – Слушай, ну вот самое удачное время выбрал. Гил шел и слышал позади себя постукивание посоха. – Знаешь, чем отличается сталактит от сталагмита? – спросил Гил. Не дождался ответа. – Сталактит свисает сосулькой, как буква «Т», а сталагмит растет вверх, как буква «М». – Почему люди рассказывают мне это каждый раз, когда водят меня по пещерам? – А тебя, значит, многие водят по пещерам? – фыркнул Гил. – Еще скажи, те пещеры – больше моей. Все равно не поверю. Последний участок пути был светлее. Дышать стало легче. Посох слепого продолжал постукивать о камни. – Что с глазами? – решился спросить Гил. – Ничего с глазами. Травма головы. По зеркальнику. Гил хотел спросить: «Так ты по жизни – головой ударенный?», но не спросил. Его младшему брату сейчас было бы примерно столько же. – Тебя можно стукнуть во второй раз и вылечить? – Нет. Человеческий мозг устроен сложнее, чем думают авторы приключенческих романов. Во всяком случае, мой мозг. – Сбавь гонор, детка, – беззлобно огрызнулся Гил. – Я как-то за месяц прочел полный шкаф книг, штук сто, а может, и двести. Вот такой толщины.
…Боль, боль, боль, грызущая ногу, сдавившая ребра, пронзившая руку раскаленной спицей. А из хорошего – мягкая постель, куриный бульон, прикосновение сухой прохладной руки ко лбу и книги. Больше книг, чем он мог себе представить. Конечно, Гил прочел не все. Глаза уставали. Иногда она сама читала ему вслух… Лучше выкинуть это из головы.
– …где классики находят ребят, которые говорят «мой дорогой сэр»? – Гил болтал без умолку, мешая спутнику считать шаги и прислушиваться к шорохам, ориентироваться в пространстве, запоминать дорогу. – Если бы в Фермопилах парень сказал «мой дорогой сэр», ему бы бока намяли. – В Фермопилах? – Я про техасские Фермопилы. Короче, «Оливер Твист» мне все равно понравился, но Сайкса я бы грохнул. Из-за Нэнси, ты понимаешь. Мою сестру тоже Энн зовут. А ты теперь как? Без книг? – Читаю людей. Интересно. – Меня читать не моги. Читалка сломается. – Понял.
Источник света становился все ближе. Наконец, юноша и Гил добрались до логова Озверелой Жути. Здесь пахло жильем. Здесь царил суровый, в чем-то красивый, лишенный изысков уют – такой бывает в доме лесника или в каюте бывалого путешественника, или в отцепленном вагоне, где поселился не измученный жизнью пьянчужка, а человек, полный сил и сознательно пославший общество к чёрту. Здесь имелся очаг из камней и посуда – из консервных банок, с проволочными ручками. Здесь имелось ложе – из сухой травы и походных одеял. Здесь имелся душ – занавеска, закрепленная на колышке, таз и ковшик. Здесь имелся дымоход, он же водопровод – отверстие в потолке ближе к дальней стене пещеры. Под ним стоял большой металлический бак с водой, а вокруг – штук двадцать пузатых кувшинов из-под сидра. Ныне эти пузаны превратились в трезвенников и наполнялись только водой. Гил тут же скинул одежду и развесил на веревке – чего стесняться, когда гость ни хрена не видит. Завернулся в походное одеяло. – Что ты делаешь? – спросил гость. – Вещи сушу. Ты бы повесил свои тряпки тут же, места хватит. – Спасибо, но – не нужно. – Да я тебе спальник дам – прикроешься. – Моя одежда уже сухая. И верно, пока они шли по холодным и сырым коридорам, гость, противу законов природы, умудрился обсохнуть. Гил недоверчиво потрогал его плащ, провел рукой по белесым волосам. Совсем сухой. Вот трюкач. Гил разжег огонь в очаге. Юноша достал из поясной сумки махонький чайничек, крохотную чашку и заварку в папиросной бумаге. Вот, значит, что он с собой носит вместо медикаментов. – У тебя найдется вода? Гил зачерпнул ковшом воду из бака. – Это дождевая? – спросил юноша. – Ясное дело. – Гил вылил воду в котелок, поставил на огонь. – Из озера я воду не беру, ты бы видел, какая она черная. А что, ты решил меня из кукольной посудки угостить? – Этот чайник всегда вмещает столько чая, сколько нужно. Такое у него свойство. – Он живой? Как мой Мири? – Нет. Просто заговоренный. – Ну и ладно. Не хотел бы я быть живым чайником. Все эти полуживые морфовские бедолаги чем больше понимают, тем несчастнее. – То же самое можно сказать и о людях. Гил наполнил водой из баков несколько кувшинов – про запас. Неизвестно, когда небо в следующий раз так расщедрится. Тем временем гость расстелил на плоском камне прямоугольный лоскут – платок, что ли – и аккуратно разложил на нем припасы из своей сумки. Тут как раз и на дне котелка показались пузырьки, побежали бисерными нитками к поверхности. Юноша прислушался к потрескиванию огня и шепоту пузырьков и, несмотря на уверения Гила, что вода еще не вскипела, осторожно залил заварку. – Настоятельно предлагаю тебе чай. И походные галеты. – С отравой, что ли? – ухмыльнулся Гил. – Без. – А смысл тогда?.. – Если завтра я сойдусь в поединке с голодным и изможденным противником, то так и не узнаю, способен ли я тебя одолеть на равных. – На равных? – насмешливо переспросил Гил. Вот борзый мальчишка. Он Гилу даже, пожалуй, понравился своим непрошибаемым нахальством. – Именно. Мне нужен честный бой. Иначе меня всю жизнь будут глодать сомнения. А я не люблю, когда меня гложут. – Ты что, англичанин? – Отчего ты так решил? – Слишком сложные мысли. И чай. Слушай, если ты не скажешь свое имя, будешь – Чай. Чаёк. Почему нет. – Чаёк… – повторил незнакомец. Точнее, Чаёк. – Учти, я любые яды и снотворные жопой чую, – предупредил Гил. – За версту. – Какой редкий дар, – безмятежно ответил Чаёк. – Штаны чутью не мешают? – Не наглей. Гил достал свою кружку, сделанную из консервной банки, и принюхался к чайнику. – Пахнет вроде ничего. – Подожди, слишком горячий. – Ой, да ладно. – Гил налил себе полкружки, глотнул – самое то. И от простуды полезно. Лимон бы еще сюда, да медку столовую ложку, да рому… Гил причмокнул. – Наслаждаешься ожогами гортани? – недоверчиво уточнил Чай. – Я на него подул, – соврал Гил. – А как тебе мое логово? – Здесь достаточно воздуха, не сыро, не холодно. Идеальная пещера. Гил имел в виду совсем другое. Вдоль стен стояли ящики с оружием. Все нажитое Гилом богатство. Хоть завтра начинай войну, были бы солдаты. А на одной стене пещеры Гил закрепил сеть-кровопивку. В бою использовать эту пакость не любил, все-таки неправильное она оружие, предательское. А вот на стену повесить – самое то. От пола до потолка стена – в голубоватых, нежно мерцающих звездочках. Такой у кровопивки режим отдыха – нити не видны, а узелки светятся. Если не знаешь, нипочем не скажешь, что эдакая красота может оставить от человека сухой кожаный мешок с костями. Морфо любят сочетать отвратительное животное страдание и утонченную красоту. Слепой не видел звездное мерцание в полумраке пещеры. А Гил – может, и злодей, но не настолько, чтобы подводить Чая к стене и предлагать потрогать кровопивку. В переплетении невидимых нитей висели клинки, сработанные морфо – самые красивые, что были у Гила. Бледно-голубые огоньки вспыхивали на тяжелых, украшенных драгоценными камнями навершиях, скользили по рукоятям, обтянутым кожей, обрисовывали массивные гарды и узорчатые ножны. Древнее, благородное оружие. Оружие чужого народа. – Жаль, здесь нет Филлис, – пробормотал Гил. – Вряд ли ей было бы приятно устраиваться на ночлег в темной холодной пещере. – Она бы не жаловалась. Она револьвер. – В Мире Вещей? – Угу. – Какой системы? – Кольт. Драгун, естественно. А ты что, разбираешься? – Не особенно. Просто подумал, что вряд ли уокер. – Уокер у меня был. На безрыбье. Я его в карты выиграл. Лучше бы не выигрывал. Гил снова отхлебнул чай. Тот, наконец, раскрыл букет, или как там знающие люди говорят… Крепкий, как любовь, черный, как смерть – так отец любил повторять. – Неплохо. Где берешь? – Основной компонент – в Оплоте. Дополнительные – сам выращиваю. – Серьезно? – У меня собственный сад. – Большой? – Да. Мне хватает. – И много там всего? – Стараюсь использовать каждый квадратный фут. – Это правильно. Мой старик тоже так делал. Земли с гулькин нос, а какие тыквы растил… Хорошее подспорье – своя земля, сад, огород. Особенно здесь. Живи – не хочу. Помолчали. Пили чай. – А охота за головами – это у тебя как, основная работа или для души? – Я же не спрашиваю, почему ты – преступник. – Ладно, ты прав. Как человек добывает кусок хлеба – его личное дело. – Гил отхлебнул последний глоток. – Но ты же вроде умный парень. И не бедствуешь. И все равно занимаешься этим дерьмом. – А ты, значит, бедствуешь? – Кто, я? Ты мой арсенал видел? – Как я мог его видеть? – Ну, хочешь – пощупай. Только до стены не дотрагивайся. Там кровопивка. Чай покачал головой. – По-твоему, я затем сюда и шел, чтобы пощупать, кхм, твой арсенал? – Иди ты! Чай был невозмутим. – Поверю на слово: он у тебя внушительный. – Еще бы. – Гил решил не тушеваться. – Игольница, считай, вся моя. И вся набита оружием. – Неплохое укрытие. – Чай усмехнулся. – От жестокого мира. Гил ощерился. – Много болтаешь, парень. Плохая привычка.
В голосе Гила звучала угроза; нормальный человек съежился бы и отвел бы взгляд, но Чаю нечего было отводить. Он и не отреагировал. Гил не дождался ответа и решил поставить точку: – Не бедствую я. И не прячусь ни от кого. Чай то ли не понял, что пора сменить тему, то ли не захотел понимать. – Люди говорят иначе.
– Что люди говорят? – Что раньше вас всегда видели вместе: Гил Озверелая Жуть, Руф Секач, Тыковка Тэд, Железная Пенни и Двойной Дэн. – Ходить компанией – уже преступление? – Смотря какой компанией. Но речь не об этом. Тыква Тэд и Гил Озверелая Жуть ушли на вольные хлеба. Прошел слух, будто бы Тыковка сразу после этого пропал. И будто бы Гил был последним, кто видел беднягу Тэда живым. Железная Пенни очень расстроена. Брат все-таки, родная кровь не водица. Поэтому Пенни со своими ребятами разыскивает бывшего подельника. Хочет поговорить. – Поговорить, значит. – Разобраться, что все-таки в тот день произошло. – Напомни, откуда ты столько знаешь о моих делах? – Ветер нашептал. – Чай захрустел галетой. – По-настоящему большие люди не затыкают рты маленьким людям. Оставляют за ними право разговаривать в барах. В кофейнях и чайных. На кухнях. Такие разговоры полезно послушать. – Тебя подослала Пенни. – Не угадал. Я сам по себе. – Чем докажешь? – Ничем. – Чаёк потянулся за второй галетой. – А я похож на человека, которого подослала Пенни? – Ты похож на мышь, – проворчал Гил. – Держишь еду, как мышь. – Так меньше крошится, – смутился Чаёк. Его манера есть галеты и вправду была довольно забавной. Чай держал галету обеими руками, точно грызун – лапками. И аккуратно хрумкал. Ни одна крошка не падала. Гил вдруг подумал, что так удобнее всего есть, если ты слепой. И стало уже не смешно. – Ты, по сути, смертник, парень. И мы оба это понимаем. Кто видел мое логово и видел меня… Гил осекся. Фыркнул, не в силах сдержать глупый, совсем неуместный смех. – Я ничего не видел. Ты меня все еще не убил. – Белое лицо юноши повернулось к Гилу. – И я думаю… Да. Ты не убивал Тэда. Верно? – Ну-ка, об этом поподробнее. – Ты просто… так звучишь. Я не могу объяснить. Настоящие убийцы чувствуют либо вину и сожаление, либо страх разоблачения, либо упоение и гордость, что им все сошло с рук. В твоем голосе не слышно ни того, ни другого, ни третьего. Ты чувствуешь усталость. Безнадежную усталость. Словно отпетый школьный хулиган, которого в любом случае выпорют – неважно, он разбил окно или кто-то другой. Гил не ответил. Ему не понравилось, что Чай лезет к нему в душу. Никто не просил. Но к неприязни примешивалось любопытство – что же дальше. А еще – облегчение. В кои-то веки встретил собеседника, который действительно слушает. И слышит. Даже то, что не было сказано напрямую. – Что ты знаешь об оружии морфо, Чай? – Кое-что. Не так много. Оно бывает неживое, частично живое… – Юноша улыбнулся. – Едва живое… – А еще некоторые малышки отзываются на голосовые команды хозяина. – Да, и не запускают механизмы симбиотической связи. И, грубо говоря, не требуют наличия мозгов. Достаточно уметь громко и четко орать команды. Интересно, зачем понадобилось такое оружие. – Понятия не имею. – Гил нашел в ящике для всякой ерунды кисет с табаком, скрутил самокрутку. – Нам оно понадобилось затем, что мы его украли. – Логично. – Я и Тэд. Увели целый воз морфовских штучек. – Гил закурил. – И поехали ко мне, потому что Тэдди не мог преподнести это сестре. – Не мог преподнести ей воз оружия? – Не мог преподнести ей новость, что мы захватили воз оружия. Она велела нам без палева пасти воз от одних местных Врат до других, но ты понимаешь, Тэд просек, что там за груз. – Вполне понимаю. – Парня, который сидел на козлах, мы грохнули. Он махал туда-сюда морфовской плетью. Той самой, ага. Которая тебя чуть не угробила. Ранил Тэда. В лицо. А я вскочил на козлы и располовинил его от плеча до пояса. Не Тэда, уточняю, а возницу. Мы думали, он хренов морфо. – И?.. – Человек. Сноходец. Я его раньше видел. Он терся около Пен и других больших ребят. Все лицо – в спорах грибонебыли. Чистый яд. Я не учил его жить, но грибонебыль, она размножается на трупах, так? Вот ты бы стал закидываться хренью, которая растет на трупах? – Отклоняешься от темы, Гил, – усмехнулся Чаёк. Его позабавила внезапная забота о здоровье бандита, которого сам же Гил в итоге прикончил. И справился быстрее, чем наркотики. – Я уже говорил, что мы с Тэдом поехали ко мне? Ну так вот. Ко мне – это не сюда. Я про Игольницу никому не говорил. Бывал здесь наездами, даже Тэда сюда не брал, пока четко не решил, что сбегу вместе с ним. Ну и как бы, ты понимаешь, здесь не проедет воз оружия. – И вы отправились в твое убежище номер два. – В точку. Я тогда куковал в брошенной саманной хибаре на краю Крошиной Густоши. По дороге туда мы придумали план. Как отделимся от банды Пен. Как на ездовых лапвах перевезем ящики с оружием в Игольницу. И как толкнем все это добро, ну, небольшими партиями или поштучно, зачем сильно рисковать. Оставалось только ночь перекантоваться у меня дома. Дом как дом. Хороший дом. Я за день до того как раз его побелил. – Мне уже грустно. – Тебе правильно грустно. Я достал ключи, думал зайти, нам кофейку сварить. А Тэд первым делом стаскивает с воза брезент. Ты глянь, говорит, какие пимпочки, чтоб меня разорвало… – Это он сказал – «чтоб меня разорвало»? – Именно. – Гил затянулся. Выдохнул через нос. – Его разорвало. Буквально. Не то что там руку оторвало или голову, он лопнул весь целиком. Точно воздушный шар, только с кровью, слизью, осколками костей и каким-то… фаршем. Хлоп, и нету. – Сочувствую. – Да уж. Хорошо бы помянуть Тэда. Хоть парой слов. Нормальные люди умеют произносить речи на поминках, а Гилу в голову ничего толкового не лезло. – Тэдди часами занимал толчок, – наконец выдавил Гил. И был рад, что Чай не смеется. – По-моему, он там читал. Я спросил, кем он думает стать, ну, в Мире Вещей. Отвечает: знаменитым гангстером. Сразу знаменитым, ага. Пора было спустить его с небес на землю: парень, у тебя зрение минус восемь, жопу без очков не разглядишь, и как тебя будут звать – близорукий бандит?.. А он: я все продумал, у меня будет шикарный костюм, и шикарный автомобиль, и куча народу будет меня любить. И что ты тогда будешь делать, спрашиваю. А он: буду любить их в ответ. И катать на своем автомобиле. Особенно девчонок. Ну и вообще всех, кто попросит. Бесплатно. Пусть радуются. Дэн ржет, а я ему: ты, говорю, сам до такой мечты додумайся, тогда и хихикай. Вот как-то так. – Гил закурил следующую самокрутку. Неэкономно, ну да ладно, сегодня можно. – Сколько времени я отмывался и дом отмывал – отдельная песня. По уму, следовало отдать тело сестре. Чтобы похоронила честь по чести. Но то, что я сумел собрать в ведро, можно было только в яму выплеснуть. И землей засыпать. – Почему ты не рассказал Железной Пенни?.. – Если спрашиваешь, значит, и вправду не знаешь Пенни. – Она суровая? – Она без тормозов. В смысле, мозги-то на месте. Планы операций она продумывает. Часы каждому раздобыла наручные, чтобы по времени выходило четко. Если ранят или заразу какую подцепишь, заботится, как мама. Но когда на Пенни находит, она другой человек. Злой. – А что ее обычно злит? – Не знаю… Всё. Ей в Мире Вещей паршиво. Отец пьет, мать сделала ноги. Пен сказала: жизни не пожалею, а брат у меня в люди выйдет. Она вместе с ним на кухне запирается, пока он уроки не вызубрит. В туалет его конвоирует. Чтоб на улицу не удрал. А Тэд, как освоился в Мире Снов, спер десятку из общака и пошел в деревню, на танцы. Потанцевал с девушкой, выпил сидра, вот и все грехи. Да разве Пенни втолкуешь? Ладно бы побила и успокоилась, а то хвать нож со стола. Я руку ей выкрутил, нож отнял... – Интересные семейные отношения. – У них – семейные, а я сдуру влез. Мне бы сразу рвать когти, но без Тэда, сам понимаешь... Тэдди-то сбегал все время. Ну как, сбегал: покрутится на свободе и назад. Пен изобьет, потом сжалится и покормит. Тэд по жизни с крыльца падал. Мордой об перила. Гил вспомнил открытую улыбку приятеля, перекошенные очки с погнутой дужкой, худенькие руки в черных синяках. Тэд был всегда радостный. Непонятно, с чего. Видно, Пен ему грустилку отбила, вот одно веселье и осталось. Пенни обругает брата, а он доволен: «Точно! Бестолочь я!» Иногда они с Пенни сидели в обнимку и пели старинные песни на два голоса – Тэд, счастливый, что его обнимают, не вдумывался в слова, улыбался. Пели про бедного лорда Рэнделла, и про двух воронов тоже пели. И еще незнакомую песню, протяжную, завораживающую, зловещую: «Враг обиду мне нанес – я молчал, но гнев мой рос»… – После той истории с ножом не очень-то она меня жаловала. При подчиненных ей руку выкрутил, такое не прощают. Сказала парням: я, мол, нарочно Гила испытывала, есть у него хребет или нету. Но осадочек-то остался. А уж теперь – сам понимаешь. Ей хочется, чтобы я был виноват. Даже если бы все на ее глазах случилось. Она бы решила, что это я Тэда подначивал. – А я тебе верю, – просто ответил Чай. – Думаешь, я не умею врать? – Умеешь. Но в таких вещах ты не врешь. – В каких это вещах? – Настолько важных для тебя. Гил хотел было фыркнуть – да кто в здравом уме считает важным малявку Тэда, хоть его глупую жизнь, хоть его нелепую смерть. Но промолчал. Врать не захотел. Впервые ему стало больно. Раньше он не впускал боль в себя. Тэдди-то наверняка на Барже Молчания. Там тяжко. Будто бы сразу в тюрьме, на каторге и в психушке. И ни весточки туда не передашь, ни вещи какой-нибудь, чтобы грела душу. Кто знает, когда вернется малой, и каким он будет, и судьба ли им свидеться. Иной раз человека только на тех условиях и выпускают, чтобы назад не возвращался. Иначе – снова Баржа, двойной срок. Да, пожалуй, на месте Сумрачного Капитана Гил сам запретил бы Тэду возвращаться к прежней жизни. К банде. И к Пенни. – Гил, а ты чего, собственно, добивался? – тихо спросил Чай. – В смысле? Мы хотели отделиться от Пенни. Она не только Тэду мозг выносила. Мне тоже. – У вас накопились обиды. И поэтому вы на прощание сделали эффектный жест. Разрушили ее планы насчет морфовского оружия. – Я об этом не думал. – А о чем думал? Они ни о чем не думали. Тэду не терпелось впервые в жизни провернуть дело, а у Гила при одной мысли об оружии сносило крышу. Озверелая Жуть не был всеядным и беспринципным ворюгой. Он был ворюгой, помешанным на клинках и стволах. И в этом смысле всеядным и беспринципным. Он влюблялся в чужой меч или пистолет, словно в чужую жену. В голове мигали красными лампочками две мысли: «хочу» и «будет моё». Продолжая метафору, за год тайных вылазок в Игольницу Гил собрал здесь целый гарем. И чувствовал, что ему все еще мало. Вслух сказал: – Пен велела нам пасти воз. Не объяснила, зачем. А мы ей не болванчики – работать вслепую. Гил осекся: нехорошо лишний раз поминать слепоту. Чаю вместе выпили, ужин разделили, надо быть повежливее. – Пенни в последнее время стала странная. Вместо нормального дела уйдет куда-то Вратами, пропадет на полдня, а нам велит ждать. Страж Врат у нее был свой человек, прикормленный, он всегда ее пропускал. Пойдем в поселение, она выцепит какого-то хрена и шу-шу-шу с ним, шу-шу-шу, обменяются бумажными свертками и разойдутся. Я же не слепой… тьфу, короче, я понял, к чему все идет. – И?.. – Пен подсела на что-то серьезное. Нервы лечит. А от нас это дело скрывает, понимает, что в банде ее авторитет и так на честном слове держится. – Неплохая догадка. – А у тебя есть получше?.. – Пока нет. Но я бы на твоем месте задумался, кому, собственно, принадлежал воз и куда он направлялся. Я имею в виду не Врата, а конечный пункт. – Какое тебе дело? – Мне? Никакого. Запрещенное морфовское оружие курсирует через Крошинку, кто-то его покупает, кто-то будет с его помощью убивать. Вполне вероятно – мирных жителей. Но, с другой стороны, какое нам дело до них? – Чай плотнее закутался в плед. – Никто не знает, что мы были в курсе и могли вмешаться. Никто не назовет нас подлецами или трусами. Перед людьми мы никакой ответственности не несем. Его слова царапнули Гила, словно металлический скребок по голой коже – брр. Гил впервые подумал о морфовском оружии в этом ключе. Не просто грозные игрушки для красивого боя. Грозные игрушки, способные превратить в дымящиеся развалины дом, где спокойно ужинала семья какого-нибудь фермера. Он представил, как горят соломенные крыши, как мечутся в панике люди и живность, пронзительно кричит ребенок. Хватит. Он сам ничего подобного не делал и не сделает. А другие… – Хорошо отгородиться от всегооо мииира, – мечтательно пробормотал Чай, сладко, почти мурлычуще растягивая слова. – Мне вдруг тоже захотелось в пещеру. Пускай вокруг убивают, насилуют, я с места не сдвинусь. Пусть уничтожают Мир Снов – все неважно, пока пещера цела. – Оставайся жить, – пошутил Гил. Чай обнял колени, положил на них подбородок. Типичный дождливый вечер. Неспешные беседы в дружеской компании. Или в компании слепого охотника за головами, кому как повезет. «Все неважно, пока пещера цела». Гил угрюмо смотрел на мерцающие звездочки кровопивки. Те подмигивали издевательски. Нет, ну а он тут причем? Что он может изменить? – Прости за нескромный вопрос… Гил очнулся от грустных мыслей. Киснуть надоело, он и ответил: – Семь дюймов ровно. Чай ожидаемо закашлялся. Нет, ну а что. Хотел вечер откровенных разговоров – получи, распишись. – Ладно-ладно, Чаёк. Что ты хотел узнать?
"Подщипа" - шикарная пьеса. Аналогов в русской литературе не знаю. Чуть ли не всю можно растащить на афоризмы. "Друг без друга, увы! мы в жмурки не играли И вместе огурцы по огородам крали..." *** "Ты храбр, но с нежностью и вкусом не знаком, И за версту, о князь, воняешь табаком". *** "Я разве даром царь? - Слышь, лежа на печи, Я и в голодный год есть буду калачи". К сожалению, поставить ее маловероятно - один герой шепелявит, другой изъясняется с карикатурным акцентом и употребляет устаревшие военные термины, и зрители из их реплик мало что поймут. Зато как текст это - читаль и ржаль.
Уверен, что у Крылова был кот. Как можно без влияния хвостатой музы написать эти строки: Муррррлыча и воррррча, трррудИтся над куррррчонком... Я чуть не каждый день ругаю своих крокодилов: "Вы порча, вы чума, вы язва здешних мест!" - а им хоть бы хны.
Подумал вот о чем. Нормальный человек познает мир так: время от времени читать дальшевыходит из своей норы в большой мир и там живет по его законам, набираясь опыта. Я познаю мир так: выскакиваю в большой мир, и если встречу там что-то непонятное и интересное, быстро тащу это в свою нору, чтобы там исследовать. Если оно не пролезает, пихаю изо всех сил. Такие предметы, как страусиные яйца, попадают в нору уже разбитыми, а, допустим, игрушечный робот пролезет только раскуроченным на детали. Но я не сдаюсь. Мне же надо познать мир. И желательно - с комфортом. А комфорт у меня в норе))) В последнее время нашел выход - увеличил нору. Теперь туда пролезает больше разных предметов. И некоторые даже целиком.
Еще одна мысль. Чем меньше людей знают о твоей личной жизни, тем лучше. Естественно, читать дальшео ней что-то знают друзья в реале, потому что вы вместе ходите по гостям и принимаете гостей, не врать же им всем, что вы friends only. Может получиться неловко, вдруг кто-то захочет потанцевать или пообниматься с твоим "просто другом")))) а тебе что делать?)))
(Кстати, пришел к тому, что лучше прямо и четко говорить: "я ревную". Потому что "я не ревную, но ты отойди от него" звучит смешно и глупо. Некто постоянно спускал на меня досаду и гнев по поводу и без повода. То я смотрю не так, то дышу не так, и вообще, не пора ли мне уходить. Я только спустя годы после логического завершения этой истории понял, что читать дальшеэто была скрытая ревность. Человек считал ниже своего достоинства ревновать, но блин. Разве не лучше вместо "вечно ты крутишься под ногами" сказать правду: "не подходи к моему партнеру, я не люблю, когда ты сидишь рядом с ним"? Я ведь тоже злобный махровый собственник, я бы прекрасно понял и оправдал эти чувства. К тому же успокоил бы, ведь между нами не было ничего).
Некий человек имел привычку в подробностях рассказывать читать дальшев соцсетях о своей личной жизни. Похоже на срез BL-стори. Провел шикарную ночь - дал отчет подписчикам. Партнер намекал, что ему, кхм, некомфортно, ведь рассказывают о нём. БЕЗ его согласия. Обсуждают его особенности, которые должен знать только самый близкий человек. (Очень хорошо понимаю партнера, хотя я не намекал бы, я бы врезал). В итоге партнер свалил. Молча. Собрал вещи и исчез. Человек был в шоке. Печаль, кошмар, разбитые надежды, и т.д. Почему он ушел? Почему предал? Разве нельзя было по-другому решить вопрос? (Можно было. Путем долгого подробного семейного совета. Или семейного скандала))) Но данный конкретный партнер - ярко выраженный интроверт. И человек это знал. Должен был понимать, что в их случае отсутствие скандалов НЕ означает мир да любовь. Скорее означает, что партнер подавленно молчит и уходит в себя. Человек выбрал и сам долго и упорно добивался именно этого молчаливого тихушника, а не кого-то более простого и понятного. Это его решение и его ответственность. Жизнь давно доказала, что интроверта переделать невозможно, только принять и любить комфортным интроверту способом - или отпустить. И какбэ, притащил в дом интроверта - читай инструкцию, ибо подстраиваться придется именно тебе. А то он сбежит. Или забьется в уголок и тихо помрет от психосоматики). Человек после разрыва мучительно страдал, чуть не помер. Уже и я начал за него волноваться. Наконец ему повезло найти новую любофф. Угадайте, откуда я об этом знаю - ага, опять все подробности выложены в блог. Надеюсь, в этот раз он хоть согласия спросил. Как-то не хочется увидеть второй акт той же трагэдии. Человек-то неплохой, только очень уж преданный своим родным граблям - иногда сильнее, чем людям. .
Задумался о плане - как систематизировать истории о Мире Снов
Истории об Иве и Кловисе "Вещи и Сны" - история знакомства и развития отношений Ива и Кловиса; сквозные темы - знакомство Ива с Миром Снов, истории покупателей в магазинчике Кловиса. "Чердак сновидений" - продолжение и развитие отношений Ива и Кловиса, добавлена локация - клуб "Чердак", добавлены истории хозяев и посетителей клуба, а также история девушки-маньяка Мадо и ее волка.
Истории о Ксавье и Гипносе "Летняя яшма, осенний янтарь" - история Ксавье Крушителя и его отряда; параллельные интриги - прошлое Марьяны и ее бывшего командира Илмы Доброй Сестры, прошлое Ксавье и совершенное им убийство Крылатого, неофициальное появление Гипноса, история молчаливого золотоволосого мальчика с темной полосой на шее, история Аймара, связанная со зверьком по кличке Янтарь, попутно - история Повелительниц Камней, развитие истории Ива и Кловиса (хронологически этот период жизни Ива и Кловиса относится к концу "Вещей и Снов" и началу "Чердака сновидений"). "Зимний дом, весенняя река" - продолжение истории Ксавье, официальное появление Гипноса, новая локация, рассказ об истинной роли Гипноса в заговоре, направленном против политики Альтиаса, рассказ о роли Ксавье в судьбе Гипноса, логическое завершение квеста Гипноса (с помощью Ксавье), начало новой общей истории Гипноса и Ксавье.
Истории о Хранителях "Сказки о потерянных и обретенных" - Мир Снов глазами Ри, он же Эрик; попутно - продолжение истории Ива и Кловиса, история Лу - Хранителя Берега, история Шивон и Айзелинн, история бывшего координатора Оплота. "Песня птицы-колокольчика" - история Лоренса и Кезаля, попутно - продолжение истории Ри и логическое завершение квеста, начатого им в "Сказках".
Истории о Крылатых "Меж землей и соленой волной" - предыстория Гила и Альтиаса. "Пепельный свет луны" - несколько рассказов из жизни Гила и Альтиаса; сквозные темы - проводимая Альтиасом политика в Мире Снов, становление Гила как Крылатого, непростое развитие отношений Гила и Альтиаса; параллельные интриги - история посла морфо, история Дэрри как ценителя изящных искусств, история Сайласа Белого Листа, а также одна из величайших тайн Мира Снов, которую чуть не открыл Альтиас.
Представьте, что знакомый грубо схватил вас за шею, притянул к себе и зарычал вам в лицо. Ваша реакция? Скорее всего, испуг. Гнев. Обида. Недоумение. Отвращение.
А вот для морфо схватить за шкирку или за горло, зарычать/зашипеть в лицо - значит читать дальшепризнаться в любви. Хотя бы в легком амурном интересе.
Естественная реакция - читать дальшелибо отшвырнуть собеседника и пойти дальше (отказ), либо отшвырнуть и прыгнуть на него сверху (приглашение: давай подеремся, чтобы определиться, кто из нас в отношениях будет доминировать). Дерутся очень жестко, потому что морфо регенерируют лучше людей и переломать друг другу руки-ноги не боятся. Подумаешь, выбил(а) парню зуб, завтра новый вырастет.
Вопрос: а если я морфо, я говорю "нет", но мне не хватает физических сил отшвырнуть наглеца? Ответ: это звездец, дорогие товарищи. Два приемлемых варианта - научиться драться или найти себе защитников. Иначе дело плохо. Быть физически слабым (нежным, деликатным) в среде морфо - непросто. Я таким ребятам искренне сочувствую. Морфо с трудом переваривают саму идею "не обижать слабых, защищать слабых", и у них нет института защиты прав индивида, нет полиции, совсем нет. Есть отряды, которые охраняют владения знатного господина и подчиняются ему, и это НЕ полиция, потому что они блюдут интересы отнюдь не народа, а своего хозяина. Нормальный господин = безопасные улицы, смена власти = на улицах кошмар. Морфо считают - если ты в жизненной борьбе не сумел постоять за себя, значит, тебя отсеяла эволюция.
Как же быть хрупкому, не-боевитому художнику? Если это сельская местность, то народ с большой вероятностью живет на ферме общиной и в случае чего за тебя вступятся другие члены общины. Но община, как правило, сильно давит на "непохожих". Тебе прямым текстом скажут: будь удобным для всех, работай, ходи строем на обед, убери свои глупые рисунки - или убирайся сам. Ну вот, ты сбежал в большое поселение морфо, по сути город-государство. Там, если ты не готов жить в постоянной тревоге и спать вполглаза, лучше самому найти себе покровителя. Идеальный вариант - покровитель-меценат, который ценит именно твой труд и талант. А в опочивальню силой не тащит.
У гьеллэйх'джи обычное дело - читать дальшесочетать любовь и демонстрацию силы/агрессивности. Страсть и запугивание, иногда - взаимное, кто кого. Желание пугать и пугаться восходит к далекой древности, когда морфо были не особенно развитой цивилизацией, крайне несимпатичной на посторонний взгляд (вроде толкиеновских орков?). В те мрачные времена морфо бесконечно воевали "все против всех, а повод давно забыт" и бодро поедали друг друга, и было жизненно важно иметь самую страшную особь другом, союзником, супругом, а не врагом.
Сегодня утром, пока шел на работу, четко увидел, что у морфо одновременно существуют три традиции брачных (добрачных, внебрачных) игр. Итак, первая - читать дальше демонстрировать силу и агрессию, победить в поединке, завалить и размножиться, или просто получить удовольствие; вторая - спокойно общаться, к близости идти через переговоры (довольно долгие и запутанные, но главное - самим морфо понятные), спрашивать, чего хочет и чего не хочет возлюбленный, гулять при луне и вот это вот все, любоваться хрупкой красотой засыхающих трав и прожилками увядающих листьев, писать картины, читать и/или слагать стихи, отнюдь не обязательно любовные, главное - сам факт утонченности чувств и переживаний; третья - это отношения с рабами, с которыми морфо зачастую обращаются бесчеловечно.
первая - старинная, повсеместная, общепринятая и одобряемая морфо-традиционалистами - кто сильный, тот и размножился; вторая - вызывает у среднестатистического морфо легкое недоумение ("они что, даже не царапаются до крови? стишки при луне слагают? фуу, скукота"), а у иных и ярость ("что?! МОЙ сын?! пишет портреты нашего управляющего?!? обоих ко мне, шкуры спущу!!!"); третья - практикуется веками, но не упоминается вслух, потому что не о чем тут говорить, для большинства морфо раб - всего лишь вещь.
У морфо нет запретов - ни на однополые отношения, ни на инцест, ни на что. Поэтому морфо делят друг друга на "свой/чужой" не по принципу "нормальный мужик или гей", а именно по принципу "нормальный мужик или стихи сочиняет". И вот этим, которые стихи сочиняют, крайне сложно найти себе партнера. Дело ведь не в том, что они рифмуют весну и войну. Такое каждый может. Дело в том, что они по сути своей полностью отличаются от большинства. Мыслят и чувствуют иначе. Нормальному морфо нравится генерал, потому что он здоровенный, красивый, родовитый, ножны меча в золоте - и он генерал. А вот этому чудику больше нравится неказистый и небогатый художник, потому что они друг друга понимают. Реакция нормального морфо: "Ну и уходите вдвоем, и подыхайте вместе, вырожденцы, засыхающая ветвь эволюции".
Их мало. Допустим, вот область в десять ферм, три-четыре поселка плюс большое поселение, и на всю область пятеро единомышленников. Двое объединились в пару, трое оставшихся пообщались и поняли, что никто из них друг в друга не влюблен. Наличие общих интересов и похожих моральных ценностей не всегда помогает развиться чувствам. К сожалению. А от "нормальных" морфовских отношений их тянет бежать хоть за край мира. Что делать? Реально бежать за край мира - и все дороги обойти, и семь пар железных башмаков истоптать в поисках "своей половинки"? Но это значит - бросить землю, дом, хозяйство? Или должность при сюзерене... Даже поэту надо что-то есть. Обычно одинокие морфо находят компромисс, используя рабов как подстилки. Но эти сумасшедшие поэты и тут не могут поступать, как все. Поэт начинает со своим рабом разговаривать, и обнаруживает, что раб вообще-то живой и как вариант - личность. В итоге поэт отпускает раба на волю. Честь по чести - ошейник размыкает, клеймо убирает. Раб живенько дает деру - на родину, к семье - пока эксцентричный господин не передумал. Раба нет, всю работу по дому теперь самому надо выполнять, а одиночество никуда не делось.
А вот полноразмерный арт от oni_yokai, плюс под это дело ввожу тэги "Крылатые" и "гилочай"))))
Продолжение предыстории Гила и Альтиаса. Писал срочно-обморочно, потому что времени нет, а драйв упускать не хочется. Пора новые тэги заводить.
Становилось душно. Собирались тучи. Из-за края скалы донеслось: – Что будешь делать, если победишь? – Что-что, да башку тебе оттяпаю. Гил знал эти места. Сегодня вечером будет ливень с грозой. А грозы здесь такие: не добежал до укрытия – молись. Местные до сих пор рассказывают о Страннике, которого убило молнией на глазах у перепуганных жителей Игольного поселка. Их разделяло всего пять сотен шагов, Странник помахал рукой, а ему кричали: «К нам, к нам! Сюда!» – но он не дошел. – А потом? – настаивал слепой паршивец. – Засушу. – Мою голову?! – фыркнул мальчишка. Смешно ему, видите ли. – Твою, твою. – Гил подставил ладонь, и татуировка в виде свернувшейся спиралью змеи переползла с предплечья левой руки на ладонь правой. С ладони заструилась до земли – змея не змея, а плеть, созданная оружейниками морфо. Кнутовище, оплетенное кожаным ремешком, удобно легло в ладонь. – Или у тебя тыква какая-то особенная? Сохнет плохо? Усадку дает? Юноша не ответил. Гил обернулся – уже знал, что увидит – читать дальшехлестнул плетью по светлому пятну над краем скалы. Пятно исчезло. Не упал – пригнулся. Вспрыгнул на край. «Ну-ка, попробуй с этой своей клюкой выстоять против морфовской плети. Ты-то на ближний бой рассчитывал, у тебя выбора нет – а плеть всяко подлиннее твоей палки, не подберешься». – И много у вас трофейных голов? – Мы же вроде на «ты» перешли. – Так сколько? – Сколько надо! В ряд – над камином… Плеть Гила рассекла воздух. Там, где секунду назад стоял этот, «слепая Фемида». – У вас есть камин? – Будет. Атака, слепой снова ускользает. Измотать решил. Вот слепыш малолетний, сам себя перехитрил. Тут ему не город. Гил его сейчас на самый край пропасти и загонит. – Не советую. – Тебя забыл спросить. – Коэффициент – полезного действия – от пяти – до двадцати процентов. Остальное топливо – вылетает – в трубу, – выдохнул юноша, уворачиваясь от стремительных атак Гила. На край не шел, как чувствовал, что его в пропасть теснят. – А мне плевать! Захочу – сложу камин! – Где, в пещере? Вот гаденыш. Будто у Гила своего дома никогда не будет. Одни ямы да норы. – А хоть бы и в пещере! – С моей головой? – Непременно! Чтобы твоя ЗАСУШЕННАЯ голова прекратила БОЛТАТЬ! Плеть захлестнула посох и бледную худую руку, что сжимала отполированное дерево. Не выдернула посох из руки, а примотала к руке. Но и так неплохо. На белом рукаве проступила красная полоса. Юноша рванулся, но морфовская плеть держала его крепко, подчинила оплетенную руку, и парнишка сам себе нанес удар концом посоха по ногам – раз, другой. Такое оно, оружие морфо. Гил сразу припомнил Мир Вещей и городишко Фермопилы, штат Техас… А, неважно. В свободной руке слепого блеснул нож. Гил резко дернул плеть на себя – мальчишка упал на одно колено и нож выронил. Скрючился от боли. Зубоскалить перестал. Но и пощады не просил. «Этот парень – охотник за твоей башкой», напомнил себе Гил. «Не размякай. Он бы тебя чикнул, не задумываясь». Гил шагнул к побежденному. Тот искал нож – видно, запомнил, где звякнуло. Вот-вот нащупает сталь среди каменного крошева. Пора его кончать, наплясались. Гил одно держал в уме – наступить на руку врага; не глянул под ноги, ступил на край треснувшей каменной плиты. Кусок плиты вывернулся из земли. Гил рванулся вперед. Не удержался. Только пальцами скользнул по обрывистому краю. Ухнул вниз. «Пенн», струной натянулась плеть. Слепой так и не перерезал ее. То ли одурел от ужаса и боли, то ли… Внизу шваркнули о землю обломки камня. Гил подтянулся наверх. Уперся ногой. Быстрее, пока этот, который Фемида, не очухался. И не вспомнил про свою миссию. Убить Гила. – Не спешите! Лезьте осторожнее, – посоветовали сверху. Гил, по закону подлости, как раз неосторожное движение и сделал. Под сапогом хрустнула плитка трескуна – не камень, крошево ломкое. Обе ноги потеряли опору, Гил повис на одной плети. Сверху послышался крик боли. – А-а… Держитесь!.. Гил держался. Вцепился левой рукой в край уступа. Морфовская плеть крепко приросла к правой руке – и захочешь, а не отпустишь. Бережет жизнь боевой единицы. Ну как, бережет. Угробит обоих на хрен, веревка безмозглая. – Режь плеть! – рявкнул Гил. – Нет! – Я выберусь! – Нет!! – Сопляк! Она тебе руку отрежет! И правильно сделает! – Да лезьте уже, вашу мать! Вот когда хорошие манеры дали дуба. «Вашу мать»… Зато на «вы». – Зацепи за скалу, дурья башка! Хоть за что-то надежное зацепи! Наверху не ответили. Оставалось надеяться, что слепой мальчишка не привязал конец плети к плите трескуна. Сорвешься, еще и булыжина сверху по башке припечатает. Бесплатное, считай, надгробие. Гил полз, точно муха по стене, стараясь как можно меньше дергать веревку. Фемида как-то лез без веревки. И Гил справится. Добрался до надежного участка, сумел вынуть из-за голенища нож, и дело пошло веселее. На лицо упала капля. (не думать) Вторая. Просто дождь. Ну, не просто дождь, а ливень начинается, как раз вовремя. Главное – не торопиться. Нет времени. Нет судьбы. Есть руки, есть ноги, есть камни. И есть этот, наверху, который страхует. Вот и край. Гил втащил себя туда, отполз от края на всякий случай, встал. Слепой парень скорчился на камнях. Прижимал к себе окровавленную, обвитую плетью руку. В другой руке сжимал свой ножик-рыбку. – Живой? – Уберите… плеть… Гил знал, что плеть не слушается его приказов. Занес над ней нож – сразу послушалась. Змеиные кольца развились, опали. – Почему ты не зацепил ее за скалу? Я ж тебе кричал. – Вы кричали – за что-то надежное. Не вижу ничего надежного. Все верно. Слепой в незнакомом месте полагается только на себя. Гил осмотрел руку мальчишки, промыл рану бражкой из своей фляги. – Это что? – принюхался слепой. – Это, чтоб не загноилось. Попечет и перестанет. – Не надо. Я сам. Я умею себя лечить. – Глаза себе отрасти, – жестко возразил Гил. – Бинт у тебя есть? – Только для тренировок… В поясной сумке. Вот это самонадеянность. Верил, будто возьмет Гила Озверелую Жуть без единой царапины. Гил что, в юности был таким же идиотом? Да вроде нет. Учителя попались хорошие. Гил перевязал парню рану своим бинтом. В одном месте плеть вгрызлась до кости. Ну да ничего, не помрет. Нож он, значит, нашел, а плеть не перерезал. Почему?.. А Гил на его месте – перерезал бы?.. – Дождь, – прошелестел слепой. – Я заметил. Сейчас ливень хлынет. Может, ты зонтик из дома прихватил? – Нет. Зонтик не прихватил. Но если быстро вращать посох над головой… – Ну да, ну да. Вставай, человече, шевели задницей. Гил схватил слепого за здоровую руку, рывком поднял, потащил за собой. – Щас ливанет… До исподнего промокнем. Заодно помоемся. – Послушайте! Вы ведете меня в свое укрытие, так? Чтобы спрятать от дождя? Но о вашем укрытии никто не должен знать, правильно? Поэтому у вас появится еще один повод меня убить, разве нет? Я просто пытаюсь понять вашу логику… – Давай на «ты» уже, без расшаркиваний вот этих. Слепой вздохнул. – Как скажешь.
Хотел запостить в день св. Валентина что-то о любви. Ну вот, нарисовал обложку для книги... На самом деле она больше, под подворот, но я обрезал лишнее.
Меня накрыл цейтнот. Ничего страшного не происходит, это нормальное явление для фрилансера, и почти все дела крайне интересные. Но выматывающие. Поэтому намеченную историю пишу хоть каждый день, но урывками. Буквально абзац в день. И это абзац))
Но. В последнее время заряжаюсь энергией и летаю птицей благодаря работам oni_yokai. Ничто так не даёт силы жить и творить, как осознание того, что твои истории нужны. И особенно - если они кого-то вдохновляют тоже творить.
Вот такой Альтиас, он же Чаёк, в исполнении oni_yokai. Меня так и тянет прописать вуаль как один из его атрибутов (допустим, для прогулок в городе инкогнито), и вааа, как же он похож на невесту в этом наряде))))
А это Гил, бандитский вид detected. И да, эти ребята примерно одного роста. Конечно, Гил мог бы предложить померяться, чтобы установить разницу вплоть до миллиметров, но он не мелочный))) равны так равны)))
Пришло в голову, что по традиции морфо отбирают не самых старших в наследники, а самых жизнеспособных. И что в каждом поколении жизнеспособные дети проходят самый что ни на есть естественный отбор. Из каждой кладки яиц кто первый вылупился, тот инстинктивно уничтожает остальные яйца. Если вылупились сразу несколько - опять же инстинктивно дерутся когтями и зубами. Младенцы, ещё ничего не понимающие и не чувствующие, начинают жизнь с братоубийства. Или сестроубийства. Как получится. Иногда победителя нет - детки тупо приканчивают друг друга, природа не всегда мудра. И вот в наше время морфо-традиционалисты агрятся на тему "мы вырождаемся", потому что возникла тенденция мешать этому взаимному истреблению детей. Малышей разделяют до тех пор, пока они не начнут что-то соображать, пока не появятся первые признаки социализации. Потому что до тех пор маленькие морфо настроены убивать все маленькое, слабое и похожее на них. Дай куклу-морфенка - сразу голову оторвут. Примут за маленького братика))) Зато развиваются быстро. Спустя год это уже относительно нормальные дети, а не персонажи ужастика. Кстати, покупать и продавать яйца, которые ещё не вылупились, для всех без исключения морфо вполне нормально. Это позволяет любой бездетной паре обзавестись потомством: купил - значит, твоё. Так что для создания семьи достаточно иметь партнёра и источник дохода. Или просто источник дохода. Никто не мешает приобретать яйца и выращивать из них рабов, но для среднего обывателя, допустим, фермера, получается дороговато. Рабов проще купить взрослых. Пленных, например. В некоторых сообществах продают-покупают и уже вылупившихся детей. И это вполне гуманное обращение с детьми, потому что самые знатные семейства попросту уничтожают ненужные яйца, считают ниже своего достоинства продавать их. И потом, кому нужен внезапно нарисовавшийся спустя 20 лет брат-близнец, заявляющий свои права на наследство?
Сегодня маюсь дурью, у меня висят два дедлайна, по обоим конь не валялся, хочу третий дедлайн, тогда начну работать. Не знаю, почему я такой идиот.
Вдохновения на историю нет, и блин, как хорошо, что я ее делаю в основном для себя и для самих ребят - всех, Ива, Кловиса, Ри, Лу, Кезаля, Лоренса, Ксавье, Гипноса, а теперь ещё и Чая с Гилом (неужели и этих придется воплощать в БЖД?). Если бы 100% моих надежд приходились на внешний мир, то хз, что было бы. И по жизни, если бы 100% моих надежд приходились на внешний мир, я бы прекратил писать, прекратил рисовать, прекратил ждать любви, прекратил надеяться на радостное завтра и оказался бы лицом к лицу с пустотой. А так - приползешь домой усталый, а там Ив и Кловис ждут, и все остальные. Вот так. У кого воображаемые друзья - это проходит, а кому они по жизни выпилиться не дают. И хз, может, ничего воображаемого в них нет. Чем дальше, тем живее.
А ещё - я сегодня искал картину Блейка с Бегемотом и Левиафаном - и откопал инфу, что Левиафан и Бегемот состоят в браке. Внезапно. Хотелось бы знать, правда или фейк. Представил себе двух мировых чудовищных чудовищ в процессе ухаживания друг за другом. Цветочки там подарить, пяточки помассировать. Ну, в случае Левиафана - хвостик. Теперь я не могу это развидеть.
Попробую систематизировать хотя бы основных персонажей Мира Снов - кто такие Ив и Кловис.
Кловис. Мой самый первый (и по жизни основной) персонаж из Мира Снов.читать дальше Внешность: юноша со светлыми (пшеничными) волосами и серо-зелеными глазами (в Мире Снов они ярче, скорее сине-зеленые). Среднего роста, хрупкий (в тяжелые времена становится тревожно-тощим). Движения плавные и грациозные. Половина лица изуродована шрамом, отсутствует верхняя часть уха. Прозвище в Мире Снов: Небесное Сердце. Имена в мире вещей: сначала - Луи, потом - Кловис. Дело жизни: Художник. Работа: В Мире Вещей добывает себе пропитание, работая в антикварном магазине "Вещи и Сны". Умеет считывать историю вещи, если подержит ее в руках и сосредоточится. Может подобрать человеку подходящую вещь, или вещи - подходящего ей человека. Таланты: хорошо рисует, проницателен как художник, артистичен (жаль, что увечье закрыло ему дорогу на сцену или в кино, и жаль, что в те времена не было ролевок!). В Мире Снов он - Странник с талантами целителя и хрониста. Навыки обращения с оружием: в школьные годы метко стрелял в тире, но сейчас у него фобия - не может взять пистолет и прицелиться; заставь его стрелять по тарелочкам - получишь паническую атаку; он убежден, что начнет стрелять в людей и всех убьет. Здоровье: плохое, организм истощен. Ив его вечно подкармливает и пичкает витаминами. Тело склонно к психосоматике против воли хозяина. На стремление Кловиса к движению, общению и переменам тело откликается хворями. Словно хочет сказать хозяину: "Бессердечный мальчишка, я такое больное, а ты... гонишь меня на улицу... вот умру, пожалеешь"... Кловис старается не обращать внимания на протесты тела и идёт, куда запланировал. Достоинства: Любит людей, умеет их слушать. Может согреть любовью или хотя бы понять и не осуждать практически любого, кто попал в беду и обратился к нему за помощью. Никогда не говорит: "Ты взрослый человек, сам должен был думать", потому что помнит: в каждом взрослом есть ребенок. Умён, быстро соображает, особенно в команде, легко угадывает связи между вещами и событиями, ладит с логикой, хотя больше полагается на интуицию. Зависимости, недостатки, пороки: Склонен к анорексии. Типичная реакция на стресс - потеря аппетита, может только пить воду, пока жизнь не войдёт в привычную колею. Подобное поведение закрепилось в детстве, в трудный период, когда брату приходилось его кормить, а он ощущал постоянную вину. Ненавидел себя за то, что "много ест". Кловис любезен со знакомыми, не ссорится с ними. Зато в начале более доверительных отношений бывает ершист и колюч с самыми близкими людьми. Как только он влюбился в Ива, он начал отталкивать Ива: "убирайся из моей головы, видеть тебя не хочу". Они вместе преодолели этот период... Раньше Кловис не объяснял любимому причины своих поступков (куда пропал, почему не звонит). Позднее научился поддерживать обратную связь, и понимать его стало гораздо легче. Связи с людьми: Для Кловиса очень важны связи с людьми в обоих мирах. Идеальная жизнь - сидеть и рисовать в комнате, где при этом общаются между собой 5-8 близких душ. Очень близкий человек для него - брат. Сначала Эрик, а впоследствии Эрик 2.0, или Ри. Кловис буквально вытащил Эрика с того света. Восстановил личность по оставшимся фрагментам, возродил к жизни. И вынес новый удар - когда выяснилось, что Эрику придется уйти, когда вырастет. Не умереть во второй раз, а уйти из дома, чтобы не навлечь беду на Ива и Кловиса. В нем ещё остались фрагменты чудовища. И выбор очевиден: либо добровольно отправиться в изоляцию на Баржу Молчания, либо странствовать, пока не найдешь ответ, как снова стать человеком. В отношениях - однолюб, тихая скромная моногамная птичка. Живёт с Ивом. Является крыльями Ива (тот в Мире Снов умеет превращаться в крылатого пса, так вот, крылья - это Кловис). Этим двоим повезло найти друг друга, не только потому, что они влюбились взаимно, но в большей степени потому, что их взгляды на отношения в паре совпадают. Иву было трудно найти верного и преданного партнёра, искал-то в богемной среде художников-артистов-геев, которые не понимали, на хрена ущемлять свою свободу, и чем плохо быть верными и преданными впятером. Кловис подходит Иву по всем статьям, а Ив - Кловису. Они не идеальны, но их недостатки нейтрализуются в паре. Изначально Ив мечтал четко замкнуться друг на друге, чтобы Кловис был только его, но за пару лет убедился, что Кловис больше ни с кем не флиртует, и теперь в их жизни довольно много народу. Кловису присутствие людей необходимо, да и Иву удалось подружиться с несколькими сноходцами. Связи Ива с людьми возникают гораздо реже, но при этом они крепче. В прошлом у Кловиса была подростковая влюбленность в Ксавье (как в наставника) и сложное чувство к врагу, Рихтеру (страстная, разъедающая душу ненависть в сочетании с фрейдистской хренью, прущей из подсознания).
Ив. Мой самый первый персонаж, воплощенный в БЖД.читать дальше Внешность: смуглый, высокого роста, волосы темные и слегка вьются, глаза темно-серые. В юности комплексовал из-за своего массивного носа, потом обозвал его римским профилем и успокоился. Дело жизни: Писатель. Работа: Журналист. С журналистикой у него отношения неоднозначные. С одной стороны, пишет хорошо, умные вопросы задаёт, смелый, трудолюбивый, удачливый. С другой стороны, без умения заткнуть свое имхо в команде может работать только босс, и то не всякий. А Ив не босс, он не хочет руководить и за других отвечать. Он просто гордец, не желающий признать, что он чей-то подчинённый. Коронной репликой его редактора стало: "Ив, душа моя, заткнись". Только так. Заткнули Ива и работаем. Во время войны Иву пришлось перестроиться, времена стали жёстче, а он не хотел, чтобы от его поведения пострадали окружающие. И в частности, товарищи по Сопротивлению. Умения, наработанные за годы войны, полезны ему и сейчас. Сильные стороны: честный, прямой, смелый, (чаще всего) благородный. Глубокая личность. Умеет признавать свои ошибки, развивается всю жизнь. Хороший друг, надёжный. С ним интересно общаться, если вас не задалбывает азартно спорить на кухне в 3 часа ночи, не ради победы, а просто в качестве дружеской игры и спорта. Зависимости, недостатки, пороки: Много курит, пожалуй, зависим от этого. Имеет за плечами богемную юность с разными интересными веществами и напитками. Да и теперь не дурак смешать себе и друзьям непредсказуемые коктейли. Не ценит себя, что странно при его гордыне. Но - да, себя ценить не умеет, считает, что ценна приносимая им польза, ценны его достижения, а больной или отдыхающий он никому не интересен. Он - собака, и во всем хорошем, и во всем дурном. Думает, будто ему нужны отношения архетипов "маленький хрупкий хозяин+его огромный послушный пёс" (Кловис согласен иногда в это поиграть в спальне, но в быту настоял на равном союзе "человек+человек"). Эмоции Ива сильны, а ощущения остры, и он этим наслаждается. Кинотеатр 5D. Все едят просто яблоко, а он ест истекающее соком, хрусткое, обалденное яблоко. Это подарок судьбы, но и в чем-то беда. Все переживают просто одиночество, а он переживает чёрное, ледяное, немое, неодолимое одиночество. Ревнив, не как обиженный собственник, а как Отелло - в плане "если я не могу тебе доверять, лучше бы мы оба не рождались на свет". Его ревность страшна, особенно выражение глаз, хотя он ни одного любовника до сих пор не убил))) и не придется))) Максимализм у Ива не проходит, потому что это несущий пиздец, на нем Ив держится. Все или ничего, свой или чужой, герой или слабак, уважаю или презираю, люблю или ненавижу. Он не сгорел, как спичка, только потому, что сил много, он очень витальный. Связи с людьми: помимо Кловиса и общих компашек в Мире Снов и в Мире Вещей, у Ива в Мире Вещей есть сестра Николь и лучшая подруга Люсиль. Создавать прочные не-любовные связи с мужчинами он не очень умеет, друзья-мужчины есть, но не вот прям чтоб нажраться вместе, рассказать всю свою биографию, икать в унисон и сморкаться друг в друга. С этим - к Люсиль, у которой тоже, кстати, нет близких подруг-женщин. Она женщинам не доверяет, слишком много предавали. Причина - она театральная актриса, круг общения - театральный народ, а театр изнутри - это апокалипсис сегодня, пленных не берут. Люсиль любит Ива как своего анимуса, а он ее - как свою аниму. Пару раз они спасли друг другу жизнь, просто не бросая один другого в депрессии. Сестра, которая Николь - там все сложнее, они очень любят друг друга, но их жизнь отравила обида. Ив уехал в город и стал журналистом, а Николь осталась в мухосранном бретонском местечке "население: пять человек и кошка". Осталась присматривать за стареющим отцом и полусумасшедшей матерью. Ей кажется, что Ив обрёк ее на это, ведь могла уехать она, оставив его смотреть за их разваливающейся семьёй и ветшающим домом...
Искал информацию о леди Шалот, она же леди Элейн из Астолата. И такое нашел, что не могу не.
"The Lady of Shalott" - лирическая лысина английского поэта yson. Вдохновлённая кратким прозаическим текстом 13 века "Донна ди Скалотта", она рассказывает трагическую историю Элайна Астолатского, молодой дворянки, застрявшей в башне вверх по реке из Камелота.
Захотелось рассказать об их первой встрече, когда Гил еще был вне закона и назывался Озверелая Жуть. А Чай еще не подозревал, что он Чай. Прошу прощения за "Скарборо", переводов этой песни наверняка много, но - у тех переводов авторское право.
Итак, история "Меж землей и соленой волной", глава I.
читать дальше …С тех пор, как Гил Озверелая Жуть починил подвесной мост, к Игольнице никто не пытался пройти. Местные боялись. И правильно боялись. Пять дней назад мост проломился на середине, сгубил бравого вояку из Оплота. Бедолага оставил мозги на дне пропасти – а мог бы их поднапрячь и обойти Игольницу десятой дорогой. Слухи о сгинувшем герое распространиться в Долине никак не могли, но все же… У Гила появилось время поработать над ловушками. Игольница стала неприступной. Неплохое качество для девицы и замечательное – для пещеры, в которой таится Озверелая Жуть. Таится, скучает, варит безвкусную мучную болтушку, заедает кислыми, вяжущими ягодами там-и-тута, читает по второму заходу одну и ту же книгу, вспоминает былое, спит чутко. В ночи вздрагивает, когда от резких порывов ветра стучит и позвякивает гирлянда пустых консервных банок, натянутая между черными скрюченными кустами. Убежище уже пять дней никто не искал. Никто не искал среди скал – почти строка из баллады.
На ярмарку в Скарборо едешь? Постой! (Розмарин цветет по весне)… Увидишь того, кто был прежде со мной – Напомни ему обо мне.
Баллады чаще всего плохо кончаются. «Кем убит и отчего – знает сокол лишь его»… А у Гила не то что сокола – беспородного пса отродясь не водилось. Лишняя морока. Таскай животину с собой, корми, лечи. А помрет, еще горюй о нем. Еще подростком в мире Вещей Гил подкармливал здоровенного Буча Харпера – так собачатину и звали, не харперовский Буч, а Буч Харпер, со всем уважением. Суровый зверь сторожил угольный склад старикашки Харпера, и еду, понятное дело, у кого попало не брал. Но в Гиле что-то родное почувствовал, вот и принимал от него свиную требуху и кости, пока хозяин это дело не пресек. Еще раз, говорит, возле моей собаки увижу – стреляю, потому как ты потомственный грабитель и мошенник, белое отребье хуже ниггера, любой суд меня оправдает. Буч еще долго помнил Гила, вилял хвостом – здоровался. Не понимал, почему Гил его больше не кормит. Гил махал рукой, не подходил ближе – гнида Харпер выстрелить не выстрелит, зато веселую жизнь устроит всей семье. Матери, мелким. Не поленится. Участок-то его. Взвинтит арендную плату, а ты вякнуть не моги… Пес и мальчик страдали молча. Так их и разлучили. Кто в четырнадцать лет по девочке мается, а кто – по здоровенному старому мастифу. Пускай он полоску земли мне найдет Меж землей и соленой волной. (Лето настанет – тимьян зацветет)… Тогда он и будет со мной.
Пора обойти сторожевые посты. – Здравствуй, Джерри. Хэй, как ты там, Бак? Поговаривали, что где-то в Игольнице, среди острых, источенных ветром скал и пещер, похожих на ласточкины норы, засела целая банда. Местные еще не успели понять: сто процентов этой банды составляет Гил Озверелая Жуть. А остальное, вернее, остальные – дело техники. Чучелки, понатыканные среди скал тут и там, словно притаившиеся люди. Оружие морфо, отзывающееся на голосовые команды. Банки криковика, закопанные на каждой тропе. – Привет, Сол, – сказал Гил скорчившемуся среди камней чучелку. Убедился, что тень «Сола» падает на тропинку, а самого Сола днем не разглядишь как следует – солнце бьет в глаза. – Здорово, Джеб, – шутливо поприветствовал Гил другое чучелко. Джеб не ответил. Наверняка в глубине своей глиняной души не одобрял ни Мир Снов, ни Вселенную в целом. Лицо, кое-как нарисованное углем на мешковине, получилось неожиданно угрюмым. Старый пуританин, подумал Гил, мрачный, зато несгибаемый. Еще бы, когда вместо позвоночника жердь… Только парень, которому совершенно нечем заняться и не с кем общаться, способен дать грубо сработанному чучелу из мешковины и глины имя Джебедайя. А что, неплохой Джебедайя Уилкинс, вот и фамилия сочинилась. Ему бы еще круглые очки и старую широкополую шляпу, и дробовик в руки, и Библию в нагрудный карман. Да хрен с ним, обойдется. – Тва-а-арррь!!! Гил вздрогнул. – Ва-а-аткнул ррруки в небо!!! Сам же зарывал в землю банки с криковиком, но, черт, он и вправду ТАК орал в банку?! Будто сам нечистый ревет с адского перепоя. А, ладно. Нечего на зеркало пенять. Такой он и есть. По-честному, Гилу в тот день было паршиво. Как заполнил яростным криком все банки – легче стало. Пригибаясь и прячась за валунами, побежал смотреть, кто же поймался на криковик. На тропе никого не видно. В кусты прыгнул со страха? Гил ждал. Ждал. – Стоять, обсосок! – послышался гиловский голос из-за гряды валунов, со стороны пересохшего ручья. – Стреляю! И в ту же минуту хлопнули три выстрела: пух, пух-пух. Гил сам научил стрелять одну из этих новеньких морфовских штуковин. Сама ищет цель, ей главное – услышать слово «стреляй» или «стреляю». Вот и готов красавчик. Думал спрыгнуть с тропы, отбежать к ручью и по сухому руслу дойти до самой Игольницы. Знаем мы таких умных. Надо тело прикопать, а то падальщики слетятся. Да и вообще – надо. Какой-никакой, а человек. …Тела в русле ручья не оказалось. Сработала еще пара ловушек, по той же схеме. И нигде никого, ни мертвых, ни живых. И следов нет. Может, птица. Ага, неуязвимая. Или какое-нибудь чудовище сюда забрело. Ну да. Чудовище без лап, бесшумное, невидимое, последовательно запускающее все придуманные Гилом ловушки. Гил не стал бежать по кругу, от одной срабатывающей ловушки до другой. Хватит. Вместо этого кинулся к убежищу одному ему известной короткой тропой, взлетел по морфовской веревке на вторую по счету скалу Игольницы. И тут же убрал веревку. Та сама покорно свилась кольцом у его ног. – Один шаг, парень, и ты мертвяк! – орал голос Гила внизу. «Никогда больше не воспользуюсь криковиком», подумал Гил. «Слышать его не могу. Будто кругом уже пятеро Гилов, и у всех с головой непорядок». Нет, конечно, внизу – реальная угроза. Не галлюцинации, не двойники, не отражения, а люди. Люди, разгадавшие его логику и обезвредившие несколько его ловушек. Вопрос: где они? «Я знаю, где они будут», подумал Гил. «Подвесной мост через пропасть всего один». Было жарко. С северо-востока наползали тучи. Вечером наверняка хлынет ливень. Гил караулил на плато, ждал. Несколько раз проверил – вдруг охотники за его головой все-таки решили не пользоваться мостом. Вдруг они подбираются с противоположной стороны, кидают штурмовые кошки… Нет, нигде никого. Гил не стал готовить обед, сжевал всухомятку ломоть сухой лепешки. Проверил все подступы к Игольнице. Проверил и саму Игольницу. И свое убежище – ну, мало ли. И нижние пещеры, где в глубине темных вод подземного озера водились слепые рыбы, а на берегу толкались мелкие и вечно голодные гулбоки. Прошло три часа. Четыре. Пять. Страх Гила сменился досадой. Досада уступила место веселой злости. «Ну, это уже хамство. Придет меня кто-нибудь убивать или нет?!» Еще и не ужинай, и не спи из-за этих паршивцев. Гил еще раз обошел плато и, уже не надеясь кого-то увидеть, глянул вниз – наугад. Незваный гость был там. Отдыхал на выступе скалы. – Здравствуйте, – сказал он, не поднимая головы. – Издеваешься? – Здороваюсь. Гил видел его макушку. Вернее, капюшон. Мог бы сбросить булыжник - бац по капюшону, и нет проблемы. – Ты здесь один? – Разумеется. Гил не очень-то поверил. Ну ладно. – Как ты обезвредил ловушки с криковиком? – Профессиональный секрет. – И что у тебя за профессия? – Такая же, как ваша, только с противоположным знаком. Я имею честь быть вашим противником. Если, конечно, вы – Гил Озверелая Жуть. Откинул капюшон, поднял голову. Гил как-то слышал быличку про маскарадников. Сдирают с людей лица заживо и на себя натягивают. Сами одинаковые, ни дать ни взять гипсовые статуи, по одной форме отлитые. А им другого хочется. Родинок хочется, веснушек, ямочек на щеках, морщинок. Жизни им хочется, заполненности, а сами себя заполнять – не умеют. Нынешний незваный гость был вроде маскарадника наоборот. Не пытался заполнить пустоту, не думал ее скрыть. Без страха и без ерничанья всему подлунному миру показывался: вот он я, как есть пустой. Весь – цвета бумаги. Волосы, кожа, плащ. Страница почти чистая. С одной-единственной строчкой, и та вымарана – не прочтешь. Бледное лицо, совсем юное, перечеркнуто черной повязкой на глазах. – Кстати, почему Жуть? – спросил незнакомец. – В женском роде… Почему не Озверелый Ужас, например? Я не критикую, мне просто любопытно. Гил последние три-четыре дня общался в основном с Джебедайей, ага. Почему бы не поговорить с этим болезным? Все равно не жилец. – Озверелый Ужас – вяло звучит, – объяснил Гил. – Должно быть резко, хлестко, сечешь? Как удар бича. – Бич – ваше коронное оружие? – В моих руках любое оружие – коронное, парень. Хотя… Озверелый Бич – не годится. – Двусмысленно. – Ага. Был вариант – Озверелый Зверь. Но Жуть, по-моему, лучше. – Больше жути. – Именно. Озверелый Зверь – масло масляное. – Переизбыток озверения. – Ты улавливаешь суть. Но ты не представился. – Мне и не нужно, – сказал юнец. – У меня к вам не личные счеты. Я – олицетворение закона. – Слепая Фемида? Юноша не обиделся. – А что, похож? – Похож. Правда, Фемида тоже того… Женского рода. – Один-один, – спокойно признал юноша. – Мне вас оттуда плохо слышно, вы бы спустились. Гилу тут же вспомнилась сказка про Колобка. – Не люблю альпинизм, – усмехнулся он. – Ты любишь, ты и лазай. – Как скажете. Юноша действительно полез. Пополз по скале, полагаясь только на руки и ноги. Хоть бы страховку какую использовал… Впрочем, куда слепец может забросить штурмовую кошку? Да и забрось он ее чудом на нужное место, разве Гил не перебил бы веревку? Слабость парня в чем-то оказывалась его силой. Его точка опоры, невольно подумалось Гилу – не вовне, а в нем самом. Наблюдать за ползущим слепцом оказалось на удивление интересно. Гил уселся на камне поудобнее. Все хорошо, да солнце припекает. Но Гил захочет – отдохнет в теньке, захочет – уйдет в пещеру. А тому парню, который Фемида – ему каково? – Почему ты по мосту не пошел? – Мост подпилен. – Откуда знаешь? – Простая логика. Почему вы не разрушили подвесной мост, ведущий практически к вашему порогу? – Зачем разрушать? Я что, бука? Гостям не рад? – Видимо, рады. Когда гость доходит до середины подвесного моста и с воплем падает в пропасть. – А мне потом чинить мост и заново его подпиливать, – невольно пожалел себя Гил. Он еще и новые доски обмазал раствором глины, высушил и тряпкой счистил лишнюю грязь – состарил древесину. Нет, ну а что? Любое дело делай на совесть. – Нетрудовая жизнь требует постоянного труда, и никакой пенсии. – Ты мне еще проповедь прочитай. – Зачем? Все, что я мог бы вам сказать, вы знаете сами. Только стараетесь об этом не думать. – Прикуси язычок, парень. Тех, кто учит меня жить, я отстреливаю, как бешеных собак. – Вы так и так собираетесь меня прикончить. – Ну. – А угрожать тогда зачем? – Тонкие сильные белые пальцы искали и находили любую неровность, хватались за каждый выступ, просовывались в каждую трещину. Юноша лез наверх медленно, но верно. – Чтобы люди вас боялись – давайте им надежду. Когда выбираешь между расстрелом и расстрелом, становится совсем не страшно. – Хватит философствовать. – Я ползу по отвесной скале, внизу – пропасть, наверху – головорез. Как еще время скоротать? На «головореза» Гил немного обиделся. На самом деле он никогда в жизни не отрезал человеку голову. Но, может, пора начать. Вот с этого умника. – Временем-то не разбрасывайся, – посоветовал Гил. – Помолись, подумай о хорошем, вспомни мамочку. Он отошел в тенёк, попил воды из фляги. Нельзя надолго упускать юнца из виду. Слишком уж он спокойный. – Ты думаешь, я хренов рыцарь? – крикнул Гил в сторону пропасти. – Думаешь, буду драться с тобой? – Это разумная идея, – ответила пропасть. – По-моему, как только твое лицо покажется над краем, имеет смысл хорошенько его пнуть. Промеж глаз, которых нет. Вот это – разумная идея. – Почему? – А ты летать раньше не пробовал? – Может, и пробовал, – не смутился юнец. – А ты пробовал жульничать в игре? – В какой игре? – В любой игре. Допустим, жомка, она же рукоборье. – И как там можно смухлевать? – Если боишься проиграть – подсыпал противнику в пиво слабительного, противник сбежал в уборную, поле битвы осталось за тобой. – Чего ты лепишь, какое поле? Это самая тупая шутка на плоскости, парень, просто рекорды бьешь. Гил злился. Ему пришло на ум, что сбросить парня пинком со скалы – поступок не умного и предусмотрительного человека, а труса. Трусом Гил никогда не был. Кроме... Кроме последних дней. Уклонился от поединка с тем воякой. Позволил ему рухнуть с моста. Ёшки-гребёшки. Если так вот рассуждать, в последние дни Гил именно тем и занят, что боится. «Ну уж нет, червяк слепой. Может, я кого боюсь, да только не тебя».
Примечание: Да, Альтиас не может превратиться в человека с нормальными глазами. Большинство Крылатых легко меняют внешность и возраст. Но лишь немногие способны изменить а) свои источники силы и б) свои наиболее мучительные изъяны и проклятия.
Мне нужно вывесить предысторию Чая и Гила в дайри, но это - история с четким сюжетом и из нее я не смогу вырвать кусок без ущерба для понимания текста в целом. Придется дней эдак несколько печатать историю с продолжением. Кто против такого формата - не волнуйтесь, простыни текста будут под катом. Кто совсем против Мира Снов/персонажей/авторской логики/(не)продуманности всего - предлагаю вам пережить это самостоятельно.
Ворнинг: читать дальшеочень редко, но все же - удаляю комменты. Это не влияет на мое отношение к собеседнику. Это просто значит, что я подумал-подумал и ответил на данное высказывание, как умел. В реале иногда вместо ответа отворачиваюсь. И мне долго и тщетно доказывают, что это хамство. Ну упс. Для меня это и есть понятный однозначный ответ.
С завтрашнего дня начну приключать ребят. Погнали.
Эту штуку соорудил Чаёк, он же Альтиас. Ветер в скалах теперь поёт. Кстати, это не просто скалы, а Игольница, место первой встречи Чая с Гилом. Внезапно. Правда, на момент встречи скалы были скорее живописно-уродливые, а не музыкальные. Да и Чай и Гил на момент первой встречи были врагами. Все меняется.
Задумался о том, что мы можем контролировать и что не можем.
Думаю, что свои личные обстоятельства можно контролировать очень слабо. И это грустно. читать дальше - Ты что, до сих пор не завел семью? - А она что, тут за углом продается? Человек не может сам определять состав своей семьи. Это решают другие за него, всю жизнь. Решают, например, родители: многим моим друзьям пришлось уйти из дома, спасая кукуху, а то и жизнь, и любые попытки поговорить и наладить отношения проваливаются и 5, и 10 лет спустя, и вместо отцовской и материнской фигур у человека черные дыры в ткани мироздания, хотя он себе такую судьбу не выбирал. Решает "ты моя судьба", которая наотрез отказывается признавать, что вы встречались в прошлых жизнях, и даёт деру так, что пыль столбом))) Решает партнёр, который обещает быть всегда рядом и исчезает, а все совместные планы накрываются медным тазом. Иногда решает семья партнёра, которая тупо забирает его от тебя, чтобы ты не развращал их кровиночку двадцати с лишним лет. А у одних знакомых это решил больной отморозок, который сделал семью на одного человека меньше (папа на шоссе подобрал неадекватного попутчика).
Семья для меня - больная тема. В семье ты сплошь и рядом вынужден проглотить то и вынужден принять это, вынужден, вынужден. Бесит. Уходишь на свободу. Я знаю одного человека, который готов со мной жить на моих условиях и обо всем договариваться, а не угнетать меня. Если существует второй такой человек на свете, будет круто с ним познакомиться.
Мы с мамой как-то наладили тандем, именно тандем, мамин муж туда уже не поместился, собственно, он и не пытался. Он тяжёлый человек, не добрый, с единственным плюсом: он не разбирается в людях и в общем-то к людям не лезет. Не интересуется никем. Мы при нем свободны. Если не считать того, что он инвалид и о нем надо заботиться. Но внутренне мы свободны, и помимо заботы о неходячем - делаем что хотим.
Гораздо хуже жить с проницательным, хитрым человеком, который до тебя докапывается и понимает все, о чем ты молчишь. Я взаимодействовал с проницательными людьми. Когда они добры, это идеальные друзья: сразу понимают, что тебя гнетет, вытаскивают на свет твою боль, и становится легче; плюс предостерегают от тайных врагов, которых не видишь ты, и говорят, чем тебе лучше всего заняться прямо сейчас, если сам не можешь определиться. И всячески облегчают жизнь, и говорят: не благодари, обращайся. Но когда они не добры, это что-то убийственное. Сдирают с тебя и защитную броню, и кожу вместе с ней. Знают все твои пути спасения от внешнего мира - во внутренний и немедленно их перекрывают: а ну, не убегай в свою Нарнию, я с тобой еще не договорил. Дружить - ладно. Но я бы не смог жить именно в одном доме с проницательным человеком, несмотря на все плюшки от подобного союза. С таким человеком никакого личного пространства не будет даже в голове. Пусть лучше меня иногда неправильно понимают, мне проще объяснить два-три раза, но зато общение происходит добровольно.
В общем, семью контролировать нельзя, разве что уйти из нее, если тебе в ней плохо. Но и в следующей семье будут какие-то неконтролируемые косяки. Я пессимист в этом плане.
И все же контролировать можно многое, мне кажется. И свою ресурсность можно взять в свои руки. Если себя любишь - вложишься. читать дальше Другое дело, когда вкладывать вообще нечего, и это не драма-лама, а правда - нечего. У меня была ситуация: холодильник пустой, работы нет, чтоб ее найти, надо ездить в общественном транспорте на собеседования, на транспорт денег нет. Хожу пешком на большие расстояния, жара, купить попить, естессна, не на что, отдыхаю на каждой скамейке - ноги не несут. Интернет тогда был бесплатный в универе, а вот телефон - нет, по нолям. Кидал вызовы по тарифу "перезвони". Плюс у меня были сильные подозрения, что на пустой желудок у меня не будет сил работать, ну да ладно, главное - устроиться. В итоге устроился, первым делом выхлестал воду из кулера, ожил, повеселел, а тут ещё друзья пригласили на ужин))) только тогда им рассказал, что вторые сутки не ел))) После такого опыта я не люблю людей, которые считают, что бедный - это либо ленивый, либо глупый, либо пьянчужка. Нет, ребята, уйти в минус может любой человек, если у него раз 30 подряд случился "не мой день". И молодцы те, кто поддерживает людей в таком состоянии. И молодцы люди, которые не едут на чужой шее, а пользуются помощью плюс выгребают сами.
Новые очитки: Сыр "Карат" - сыр "Крабат". Злаковый - зАмковый. Вывеска "КАЛЬЯНЫ ТАБАКИ" - "Кальяны ТабАки".
"Охоту на Снарка" надо читать в оригинале. Бэллман так трогательно обращается к команде! "Друзья, римляне, сограждане!" Увлекся, понимаете? Римлянами их назвал. В переводе Кружкова так: "Цель близка, о сограждане, очень близка!" А Хворобья там вообще нет, это птица ЮбЮб. Которая в "Бармаглоте". "Бойся птицы ЮбЮб", помните? Иллюстратор Крис Риддел тоже вовлекся в литературную игру, "поселив" в мире Снарка... Алису! Находка получилась неожиданно интересная, мне нравится. Милая неунывающая Алиска добавила этой мрачноватой истории юмора и позитива. Найдите ее сами, если в руки вам попадется издание с иллюстрациями Риддела.
Иногда Трагедия сама касается макушки ребенка и делает его своим избранником. Страшно. Из важных для меня людей вспоминается, наверное, Оскар Уайльд (и ему было тем тяжелее, что он подобные вещи чувствовал и свою участь осознавал, понимал, что избавления не будет). Сейчас посмотрел фильм и прочёл статью о леди Каролине Лэм. Ещё одна избранница, видимо. Несчастная девочка. Не знаю, смогла бы она прожить более-менее спокойную жизнь, если бы не встретила Байрона. Скорее всего, нет. Ее отношения с Байроном - практически копия отношений графини Орсина и принца Гвастальского в "Эмилии Галотти". Красивая, образованная, чувственная и страстно влюбленная графиня обнаруживает, что принц охладел к ней - охладел именно потому, что добился ее, именно потому, что она его страстно полюбила. Настигнутая добыча его уже не волнует, он устремляется за другой. И цинично заявляет: "Если графиня сойдет с ума от любви, это рано или поздно случилось бы с нею и без любви". Самое печальное, что он, похоже, прав.
1) В Твиттере меня больше нет. Действие учётной записи приостановлено. Почему, не написали. Когда возобновят, не написали. Та же история, что и с Девиантартом.
2) Я не знаю, можно ли быть слегка сумасшедшим. Или это все равно что забеременеть наполовину. Вот моя Марьяна, которая Дикобразка. В целом нормальная, то есть она всегда осознает, где она и кто она, плюс относительно трезво оценивает свои силы, не пытается ходить по воде и бежать по воздуху, успешно сражается с противниками. Но вот за свои действия отвечает не всегда. У нее много тиков и лишних движений от избытка энергии. Постоянно находится в нервозном веселье, если не веселится - ее резко перекидывает в грусть или злость. Ей свойственно в "счастливые" периоды нести бред. Например, ей велят: "Не дергай человека, он же ест". И Марьянка, которой запретили тормошить человека, от избытка нерастраченной энергии пускается болтать сама с собой: "Он ест. Ха. Ест сидит. Я его самого съем. Откушу голову и съем, гыгыгыгыгыгы..." Она это говорит не как угрозу, а просто ни о чем вообще не думает. Ей надо болтать, или бегать, или сражаться, или все одновременно, иначе ей будет плохо, душевно и физически. Она не может умереть от горя после конкретного трагического события. Трагедии принимает как должное: все там будем, и я там буду. Зато может заболеть чуть не до смерти и совсем поехать крышей после не очень сильного, но продолжительного воздействия. Если, например, ее изо дня в день пытаются перевоспитать в нормального человека.
3) В книге Терри Пратчетта "Стража! Стража!" герой (Сэмюэль Ваймс) служит в городской страже (кэп) и размышляет (на целый абзац) о том, чем башмаки бедняков отличаются от башмаков богачей. Бедняк покупает дешёвые башмаки, потому что может за один раз потратить, допустим, только пять монет. Богач покупает башмаки за пятьдесят монет. Но в долгосрочной перспективе оказывается, что бедняк потратит на обувь больше денег, чем богач. Допустим, богачу его добротные башмаки из натуральной кожи прослужат 10 лет. А бедняк за это время сносит не 10, а 15-20 пар худых "бумажных" башмаков. Я бы поспорил с тем, что богач будет 10 лет носить одни башмаки. Только если он умен и не зависит от чужого мнения. Если зависит, будет гнаться за модой, которую придумали, чтобы богачи почаще покупали башмаки. Сам Ваймс в данной книге носит обувь низкого качества (потом он будет обуваться лучше, но это уже другая история). А кстати, почему он не носил на дежурстве казённые сапоги? Неужели патрицию денег жалко?